Неточные совпадения
— Готов обед,
пан отец, сейчас поставим! Вынимай горшок с галушками! — сказала пани Катерина
старой прислужнице, обтиравшей деревянную посуду. — Постой, лучше я сама выну, — продолжала Катерина, — а ты позови хлопцев.
— Нет, это не по-моему: я держу свое слово; что раз сделал, тому и навеки быть. А вот у хрыча Черевика нет совести, видно, и на полшеляга: сказал, да и назад… Ну, его и винить нечего, он пень, да и полно. Все это штуки
старой ведьмы, которую мы сегодня с хлопцами на мосту ругнули на все бока! Эх, если бы я был царем или
паном великим, я бы первый перевешал всех тех дурней, которые позволяют себя седлать бабам…
Но не далеким небом и не синим лесом любуется
пан Данило: глядит он на выдавшийся мыс, на котором чернел
старый замок.
Пан Данило ни слова и стал поглядывать на темную сторону, где далеко из-за леса чернел земляной вал, из-за вала подымался
старый замок. Над бровями разом вырезались три морщины; левая рука гладила молодецкие усы.
Если только это была правда, то уже не подлежало спору, что организатором и руководителем сообщества не мог быть никто другой, как
пан Тыбурций Драб, самая замечательная личность из всех проблематических натур, не ужившихся в
старом зáмке.
Тогда в залах
старого зáмка и вокруг него на острове брякало оружие, и
паны громкими криками сзывали гайдуков.
— Плохо, молодой человек, плохо! — говорил мне нередко
старый Януш из зáмка, встречая меня на улицах города в свите
пана Туркевича или среди слушателей
пана Драба.
Покуда шла эта неурядица, Калерия Степановна как-то изловчилась перестроить
старое аббатство. Туда и переселилась Милочка, по продаже Веригина, так как муж решительно отказался принять ее к себе. Вместе с нею перенесли в аббатство свои штаб-квартиры и
паны Туровский, Бандуровский и Мазуровский.
Это был жилец,
старый холостяк,
пан Уляницкий.
Самым
старым из этой шляхты был
пан Погорельский, живая летопись деревни, помнивший времена самостоятельной Польши. Он служил «панцырным товарищем» в хоругви какого-то
пана Холевинского или Голембиовского и участвовал в конфедерации. Ему было что-то около сотни лет.
Было знойно и тихо. В огороде качались желтые подсолнухи. К ним, жужжа, липли пчелы. На кольях
старого тына чернели опрокинутые горшки, жесткие листья кукурузы шелестели брюзгливо и сухо.
Старые глаза озирались с наивным удивлением: что это тут кругом? Куда девались панцырные товарищи,
пан Холевинский, его хоругвь, прежняя шляхта?..
Тут он спал лето и зиму с
старой собакой, Розкой, которую щенком украл шутки ради у одного венгерского
пана в 1849 году.
Надрываться над работой Коваль не любил: «А ну ее, у лис не убигнет тая работа…» Будет,
старый Коваль поробил на
пана.
Старая церковка принаряжалась к своему празднику первою зеленью и первыми весенними цветами, над городом стоял радостный звон колокола, грохотали «брички»
панов, и богомольцы располагались густыми толпами по улицам, на площадях и даже далеко в поле.
«
Паны дерутся, а у хлопов чубы болят», — говорит
старая малороссийская пословица, и в настоящем случае она с удивительною пунктуальностью применяется на практике. Но только понимает ли заманиловский Авдей, что его злополучие имеет какую-то связь с «молчаливым тостом»? что от этого зависит война или мир, повышение или понижение курса, дороговизна или дешевизна, наличность баланса или отсутствие его?
Однажды, в плохое время господства
старого пиджака,
пан грабя пришел покормиться к Бейгушу и увидал у него на письменном столе фотографическую акварельную карточку прехорошенькой женщины, обделанную в очень изящную рамочку.
Доказательства этому
пан Духинский находил между прочим и в том, что наши женщины отличаются маленькой ножкой — явный признак сродства с китаянками и что москали вовсе не подвержены ревматизму, который будто бы есть специальная болезнь цивилизованной Западной Европы; мы же до того монголы, что не можем даже чувствовать ревматической ломоты, и что, стало быть, в видах охранения цивилизованного мира надо восстановить на месте нынешней России
старую Польшу, а москалей прогнать за Урал в среднеазиатские степи.
7-гоапреля. Приехал новый исправник,
пан Чемерницкий, сам мне и визит сделал. О
старой ссоре моей за „много ли это“ и помина не делает.
—
Пан Кошут! бондзь-ну
пан ласков, зробь нам мазуречку… этакую… — Шульц закусил губу и проговорил: — Этакую, чтоб кровь
старая заговорила.
Вот же, хлопче, будто и теперь я эту песню слышу и тех людей вижу: стоит козак с бандурой,
пан сидит на ковре, голову свесил и плачет; дворня кругом столпилась, поталкивают один другого локтями;
старый Богдан головой качает… А лес, как теперь, шумит, и тихо да сумно звенит бандура, а козак поет, как пани плачет над
паном над Иваном...
И вот они трое повернулись к Оксане. Один
старый Богдан сел в углу на лавке, свесил чуприну, сидит, пока
пан чего не прикажет. А Оксана в углу у печки стала, глаза опустила, сама раскраснелась вся, как тот мак середь ячменю. Ох, видно, чуяла небóга, что из-за нее лихо будет. Вот тоже скажу тебе, хлопче: уже если три человека на одну бабу смотрят, то от этого никогда добра не бывает — непременно до чуба дело дойдет, коли не хуже. Я ж это знаю, потому что сам видел.
— Ох,
пане,
пане, — говорит Опанас, — у нас говорят
старые люди: в сказке правда и в песне правда. Только в сказке правда — как железо: долго по свету из рук в руки ходило, заржавело… А в песне правда — как золото, что никогда его ржа не ест… Вот как говорят
старые люди!
Вот уж и слуг таких теперь тоже на свете нету:
старый был человек, с дворней строгий, а перед
паном, как та собака.
—
Пане,
пане! — кричит голосом
старого Богдана. — Ой,
пане, отвори скорей! Вражий козак лихо задумал, видно: твоего коня в лес отпустил.
— То есть воля
пана, — ответил он, пожимая плечами. — Я был очень доволен вами, милостивый государь. Я рад, когда в моем отеле проживают прекрасные, образованные люди…
Пан друг также художник? — спросил он, обращаясь ко мне с вторичным и весьма изящным поклоном. — Рекомендую себя: капитан Грум-Скжебицкий,
старый солдат.
— Да, если бы это не был такой прекрасный молодой человек, я бы с ним поссорился,
пан Лопатин. Но я помню свою молодость, да кроме того,
старый солдат и теперь еще неравнодушен к глазам прекрасным…
Но ведь Панов-Бесприютный мог убежать не у него (у него вообще не бегали); он мог уйти с каторги или поселения, и, в этом случае встретившись с ним где-нибудь на тракту, полковник без сомнения дал бы ему рубль на дорогу и проводил бы
старого знакомца добрыми пожеланиями.
7 апреля. Приехал новый исправник,
пан Непокойчицкий, сам мне и визит сделал. О
старой ссоре моей за „много ли это“ и помина не делает.
Тогда
старый Дукач еще больше разлютовался на весь народ и на самого пана-отца — и его самого не захотел крестить просить.
Это таки и была правда:
старая Керасивна, давно оставившая все свои слабости, хоть и жила честно и богобоязненно, но к исповеди не ходила. Нy и возродились опять толки, что она ведьма и что, может быть, и вправду пан-отец Савва хорош «за ее помогой».
Звал
старый Дукач и судейского паныча и дочку нашего покойного пана-отца, да никто не пошел.
Невдалеке от себя увидел он и тещу свою, Ланцюжиху, с одним заднепровским пасечником, о котором всегда шла недобрая молва, и
старую Одарку Швойду, торговавшую бубликами на Подольском базаре, с девяностолетним крамарем Артюхом Холозием, которого все почитали чуть не за святого: так этот окаянный ханжа умел прикидываться набожным и смиренником; и нищую калеку Мотрю, побиравшуюся по улицам киевским, где люди добрые принимали ее за юродивую и прозвали Дзыгой; а здесь она шла рука об руку с богатым скрягою,
паном Крупкою, которого незадолго перед тем казаки выжили из Киева и которого сами земляки его, ляхи, ненавидели за лихоимство.
И чем страстнее была привязанность к известной одалиске со стороны Степана Ивановича, тем бульшую нежность и заботу это лицо вызывало к себе со стороны его жены. Проходила страсть у Вишневского, и он «отъезжал за Супой», а Степанида Васильевна брала на себя заботу устроить
старую «утеху» и приуготовить новую, которая снова возвратила бы фарбованского
пана с того берега.
— Паны-братья! По
старому обозному обычаю, людей так не казнили, как их теперь казнят. Кое-что в старину было лучше. Вы это сейчас же увидите. По
старому обозному обычаю, осужденному на смерть человеку оказывали милость: у осужденного спрашивали, что он хочет, не имеет ли он предсмертной просьбы? И если человек объявлял предсмертную просьбу, то исполняли, чего бы он ни попросил. Так и мы поступим.